Матвеев понял, что запой зашёл слишком далеко, когда проснулся не в сарае.

Он проснулся под столом в круглосуточной шаурмечной, обняв ногами пустую бутылку «Три семёрки», как родную. Во рту — вкус ржавчины и старых носков. В голове — гул, будто трансформаторную будку кто-то пнул сапогом.

Он сел.

Мир качнулся.

— …наши слоняры… — прохрипел он автоматически.

Но никто не ответил.

Шаурмечная была пустая.

Свет моргал. Холодильник гудел. Где-то капала вода — медленно, как в подвале.

Кап.

Кап.

Кап.

Матвеев нахмурился.
Что-то было не так.

Он попытался встать — и тут заметил.

На полу, прямо у его ноги, лежал сырой след босой ступни.

Свежий.

Ведущий… в кухню.

Матвеев замер.

— Ну нахуй… — прошептал он, но уже поднимался.

Любопытство у него всегда было сильнее инстинкта самосохранения — особенно после пятого дня запоя.

Он поплёлся на кухню.

Дверь была приоткрыта.

Изнутри тянуло холодом. Не просто холодом — подвальным, могильным.

Матвеев толкнул дверь.

И увидел.

Плита включена.

На ней — вертел.

А на вертеле…

…крутилось что-то, завёрнутое в лаваш.

Слишком большое для обычной шавухи.

Слишком… человекообразное.

Матвеев уставился.

Вертел скрипел.

Медленно.

СКРИП.

И вдруг из лаваша высунулась рука.

Дёрнулась.

И снова обмякла.

Матвеев отшатнулся.

— ЭЭЭЭ, БЛЯТЬ.

В этот момент свет погас.

Полностью.

Тишина.

И только вертел…

…продолжал крутиться.

Матвеев рванул назад в зал, спотыкаясь о стулья.

— Не, не, не, не… — бормотал он. — Это белка. Это белка, сука. Классика.

Он уже почти дошёл до выхода —

— ЖЕЕЕЕНДОООС…

Голос.

Из кухни.

Тихий.

Мокрый.

Матвеев замер как вкопанный.

Он медленно повернул голову.

Из темноты кухни что-то вышло.

Человек.

В лаваше.

Обмотанный, как мумия шавермы.

И шёл он… ломано.

Как будто суставы забыли, в какую сторону гнуться.

Матвеев резко вдохнул.

— Так… — сказал он вслух, очень серьёзно. — Спокойно. Мы люди взрослые.

Фигура сделала шаг.

Лаваш начал разматываться.

Матвеев сорвался.

— НАХУЙ!!!

И рванул к выходу.

Дальше всё пошло как в бреду.

Он вылетел на улицу — босиком, в мятой куртке, без шапки.

Ночь.

Пустой двор.

И где-то за спиной —

шуршание лаваша по плитке.

Матвеев побежал.

Не оглядываясь.

Через двор.

Через парковку.

Через дорогу на красный.

Машина засигналила — он даже не заметил.

В голове уже начинало щёлкать знакомое.

Белка.

Подкралась.

Аккуратно.

Профессионально.

— Не сегодня… — прохрипел он.

И тут его накрыло.

Мир перекосило.

Фонари вытянулись.

Тени поползли.

А впереди, прямо посреди дороги…

…стояли трое.

В одинаковых куртках.

И смотрели на него.

Матвеев остановился.

Прищурился.

— …наши слоняры?.. — с надеждой спросил он.

Они синхронно наклонили головы.

И шагнули к нему.

Матвеев понял:

пиздец окончательный.

Он развернулся — и дал такой спринт, которого от него не видели со времён польской стройки.

Через десять минут его уже вязали санитары.

Прямо у автобусной остановки.

Матвеев орал.

— ОНИ В ЛАВАШЕ!!! ВЫ НЕ ПОНИМАЕТЕ!!!

Санитар вздохнул:

— Классика.

Второй закатил рукав.

— Держи его.

Шприц блеснул в свете фонаря.

Матвеев дёрнулся.

— ПАЦАНЫ, Я СВОЙ!!!

Укол.

Мир поплыл.

Последнее, что он увидел —

у дверей скорой…

лежал кусок лаваша.

И он медленно шевельнулся.